Hello there!

My name is Sasha Skochilenko

And these are my drawings. Most of them were made in a detention center five, I live for a year and a half—since I was arrested for placing anti-war leaflets in a supermarket.

At the beginning of my detention color pencils were banned. From the temporary detention ward, were I was initially placed, I managed to smuggle only a yellow one—it looked like a simple Koh-i-Noor pencil. That's why my first drawing are done with a black gel pen.

After a few months of imprisonment I got one more chance to draw with color pencils. I was sent to a psychiatric ward, with more lenient regulations, and my friends brought me a set of watercolor pencils. Three of them—navy blue, brown and black—I managed to bring back from the ward.

More time passed, and the pencil ban was lifted—but one still can keep only six colors in the cell.

Well, before you is my prison diary…

Imprisoned for peace

“I had an idea—what if I discreetly place my drawings calling for peace on supermarket shelves? There are many people out there, who don't know (or have they forgotten?) that human life is a miracle—beautiful and precious—and that violence is never a solution. Maybe we read different news, attend to different events, listen to different music—but we most certainly go to the same stores. The plain language of a price tag is something that everyone can understand.
“The freedom of speech, freedom of expression, and peace, to my mind, are invaluable, and I'm not afraid to pay for them with some ten years in prison. Even ten years will be a small price for the chance to express my opinion peacefully and without arms”.
“Russia resembles a prison now, and we need to understand how to live with that.
The repressive state apparatus is not forever—but love is! I’m telling you, ‘Love is stronger than anything in the world!’ I’ve got to see for myself that it can pass through the bars, barbed wires, and impregnable concrete walls”.

Capture ♯ from The Book on Repressions

“They said disgusting things to me, mocked, humiliated, and bullied me. I heard obscene comments about my appearance, my way of living, my friends, and the place where I live; there were plenty of sexist and blatantly homophobic remarks (such as: when are you going to come to your senses, get a husband and children?). All of this, of course, wasn’t part of their job, but was just a consequence of the situation where five men, who are aggressive and not very well educated, get limitless power over a woman, whom they are holding by force. Maybe some animal instincts overpower people in this moment”.
“Of course they manhandled me and hinted they could rape me if they wanted to. And their сhief said he wouldn't, because I'm not to his liking…”

“The detectives bargained with me for information, offering me house arrest instead of detention, but never delivered on their promise. So if you ever happen to be under investigation in Russia, don't buy into their dirty tricks.”


“If all the political prisoners had the amount of support that I now have, we would probably live in another country. You are all wonderful! Only a truly wonderful person can write words of love and comfort to a complete stranger just like that. At times, when I'm down and feel that I just can't bear all this anymore, a whole mountain of letters warms me like a bonfire.”
«Я была многодетным отцом из Тарусы, я была близнецами-музыкантами из Санкт-Петербурга, я была матерью новорожденного младенца, я была религиозной еврейкой, изучающей библейский иврит, поэтессой, больной онкологией в счастливой ремиссии, православным пенсионером, ночным сторожем, человеком, который носит передачки своим друзьям — свидетелям Иеговы, заключенным за свою веру в СИЗО, бывшим работником золотопромышленности и владельцем трех котов, персоной в аутистическом спектре, человеком с шизофренией, персоной с инвалидностью, эмигрантами из Франции, Англии, Германии, Литвы, Польши, Абхазии, Израиля, Канады, Финляндии, Грузии, Кипра, Турции, Бельгии, США, Голландии…»

Detention center ♯ black-and-white

“Within the jail community it is widely believed that only those occupying lower bunks have the right to sit on their beds… A crowded cell houses eighteen people in an area of 35 square meters: in a cell like that, any small piece of usable surface will be fiercely contested, through no fault of the inmates. There is an unspoken rule in those cells that fresh inmates aren’t allowed to take a seat on someone else’s lower bunk, which makes their life a hard physical challenge, especially for elderly ladies.”

«Бутылку с горячей водой, об которую женщины здесь греются долгими зимними вечерами, к моему крайнему умилению, называют „Алешкой“. Впрочем, некоторые называют такие бутылочки именами своих партнеров».
«В коридоре кричат: „Девчули, завтрак!“ Нам открывают кормушку — прямоугольное окно в двери камеры размером приблизительно с тетрадный лист — и мы должны как можно скорее поставить туда две тарелки и два пластмассовых ведра: одно под чай, другое под молоко»

«Несколько раз в месяц в нашей камере проходит обыск. Иногда все вещи выкидывают прямо на пол, заглядывают за все шкафы, под матрасы, выскребают пыль из щелей между половицами…»
«Где-то после обеда нас ведут гулять в бетонный двор. Там есть длинная зеленая скамейка, бетонные стены с бесконечными надписями: заключенные оставляют друг другу послания, а администрация их постоянно закрашивает и зарешеченный потолок, через который видно небо. Я бегаю кругами по двору, делаю упражнения — если мне не слишком плохо. Иногда пою. Потом я просто лежу и загораю на скамейке».

“And now let’s take a look at the yards where I went during my first two weeks. Those open air spaces are called ‘two by fives’ in the jail lingo, referring to the exact size of the concrete boxes with random paint stains over peeling walls. Now imagine 18 people at a yard of two by five meters in size with a dirty meter-long bench at the center. The ‘walking’ amounts to slowly moving around in circles in the same direction, one after another. You can also linger in a corner, turning your face to the sun. That’s about it.”
«Котиков здесь великое множество. Всегда упитанные и лоснящиеся. Полудикие. Однажды видела, как один из них поймал голубя и долго носил его в зубах. По ночам слышно, как они дерутся и кубарем катают друг друга по асфальту. По дороге в следственный можно увидеть, как котики лениво лежат у входа и зевают».

Court ♯ brown-and-blue

«Пожалуй, опыт судов для меня — один из самых травматичных. Накануне суда по мере пресечения я всегда пишу последнее слово и все остальное, что мне хотелось бы сказать. Когда шли эти суды, вечером мне обязательно нужно было собирать все вещи. Это было самое тяжелое: собирать вещи и думать, что я могу завтра оказаться дома, умом понимая, что не окажусь».
«Я говорю конвоирам свои имя и фамилию, расписываюсь за огромный диетический паек, в котором мне почти ничего нельзя, и следую с конвоирами в автозак. Иногда меня могут закрыть в узком стакане — это очень маленький отсек автозака, в котором еле-еле помещается один человек. Дверь стакана закрывается, и на нее вешают большой замок, для воздуха остается только крошечное круглое окошко размером с донышко небольшой кружки».

«Меня запирают в конвоирке. Это помещение похоже на подземелье: маленькое помещение, обшарпанные грязные фактурные стены, две скамейки, мусорное ведро и очень тусклая лампочка. Окон нет. Скамьи вдоль и поперек исписаны фамилиями всех судей с нелестными эпитетами и сроками, которые они дали, — заключенные называют это стенгазетой. В помещении мало света и мало воздуха. Раз в два часа открывается маленькое окошко в двери и нам предлагают налить кипятка из бойлера и зайти в уборную».
«Перед сном я всегда думаю о Соне и других прекрасных людях, которые приветствовали меня сегодня. Мысленно говорю спасибо всем, кто пришел. А еще вспоминаю людей, которых видела из окошка машины, спешащих куда-то, со взглядом, обращенным внутрь себя. И кажется мне, что они не знают, какое это счастье — просто идти по улице куда хочешь, просто быть свободным. Я и сама не знала — ведь невозможно в полной мере осознать эту великую ценность, пока ее у тебя не отняли».

Detention center ♯ in full color

“In the evening we fill half-liter bottles with water and ‘take a shower’ by the toilet bowl. It is an elaborate task. Try doing it at home. First, wash your crotch pouring water from the bottle, then try to wash your feet, then your armpits, then change clothes and wipe drops of water from the floor. All of that needs to be done in 6 to 8 minutes if you are in a cell for eighteen people. In a cell for six you can afford 10 to 15 minutes.”
«Время проверки наступает около десяти часов. Когда открывают нашу камеру, мы должны выйти, держа руки за спиной. Затем в камеру заходит сотрудник или сотрудница в форме — их еще называют галерная или галерный — с огромным устрашающим деревянным молотком и простукивает все поверхности, а также заглядывает в шкафы».

«После ужина моя соседка смотрит „Зачарованных“ и „Сверхъестественное“, а я пишу письма. Иногда мы договариваемся посмотреть какой-нибудь полнометражный мультик по каналу „Дисней“. Обычно в это время я рисую и параллельно его смотрю. Обязательно плачу в конце от того, что добро победило».

Court ♯ in full color

«На меня надевают наручники и впятером ведут по коридорам и лестницам суда. Моя адвокатка говорит, что видела даже, как убийц водит всего один конвоир. Но я намного опасней — поэтому меня ведут пятеро».

«Щелкают фотоаппараты, люди вытягивают телефоны вверх, как будто я какая-нибудь рок-звезда и иду по красной дорожке. Люди хлопают и кричат слова поддержки. Вы даже не представляете, как важно для меня, что вы приходите! В первый раз, когда я увидела толпу народа в коридоре, я была ошарашена. Это было через день после моего ареста, и я думала, что никто, кроме близких, не придет в такую рань. Мне было так плохо, но потом я увидела всех вас, и мне стало лучше. Лучше мне и теперь, когда я вижу ваши светлые лица, чувствую ваше тепло и поддержку».
“Almost like the Middle Ages, I'm caged during the trial, like I'm a feral beast or a witch about to be burned at the stake.”

“I'm escorted out of the courtroom. I stare at Sonya, I try to seize and absorb her image, the look in her eyes, ‘I love you’, she says, and ‘I love you,’ I answer back. This immeasurable tenderness and bliss last for exactly a second—as if all the eternity could be enough!—and I'm taken away handcuffed a grim dungeon of the holding cell.”


“Every day Sonya fights for my release: she records statements, gives interviews, writes letters and complaints, brings me unwieldy parcels. She did not renounce me because of my criminal status or the fear of becoming a victim of the persecution herself—and all kinds of things can happen to people! I am so unbelievably lucky to be with her! I wonder if every heterosexual woman is so lucky to be with their legal spouse.”
“I close my eyes and picture myself at the beach somewhere… I lay around in the golden sand, and beside me wearing the most enticing swimsuit lies the hottest beauty in the whole world—Sonya. Just about this moment I hear the keys rattling—this means it's time to return to my cell…”


“It so happens that I represent everything that Putin’s regime is so intolerant to: creativity, pacifism, LGBT, mental health education, feminism, humanism, and love for everything bright, ambivalent, unusual. I was surviving and growing in opposition and in spite of everything that was forced upon us here. I lived in Putin’s Russia as if I lived at Woodstock. Sooner or later, what happened to me now must have happened.
But I believe that this is not the end, that I’ll manage, I’ll make it out of here, I’ll survive, regardless of how many years in prison I’ll get.”
All the news about Sasha's case
Telegram-channel «Free Sasha Skochilenko!»

Sasha's comics

Contact us